Земля  - Михаил Елизаров

– Добрая машинка… – просто хотел сказать что-то приятное.

– Та шо в ней хорошего?! – отозвался “боцман” со сварливой украинской певучестью. – Тока то, шо в бак нассать можно, и оно заведётся. А так картошку с огорода на ней возить! – прибавил зло. – Рухлядь!.. – в котором слышалось “ух, блядь”.

– Я не очень в этом разбираюсь, – миролюбиво согласился я.

– Ну, а шо тогда говоришь, если не разбираешься?! – он раздражённо цыкнул.

Светлое настроение моё мигом улетучилось. Я почему-то ужасно оскорбился: не за себя даже, а за похеренную снежную идиллию из “Брата”. Напоказ (всё равно кошелёк лежал в левом кармане штанов, и чтобы добраться до денег, пришлось бы освободить рукав) вытащил дубинку и положил на колени. Покосился, какое это произвело впечатление. Но “боцман” не отводил глаз от дороги.

Я достал из кошелька сотню и неуважительно, как подачку, бросил на панель. После чего снова спрятал дубинку.

За окном мелькнула площадка “Шиномонтажа” в лужах мазута и ледяной слякоти. Ветер трепал на заборе матерчатый баннер: “Колодцы. Коммуникации”. Виднелся пустырь с бетонными колодезными кольцами и штабелями свай для фундамента. Вдалеке просвечивали заунывные клетчатые хрущёвки.

Свернули. “Боцман” прицелился к номерам домов:

– Третий… Пятый…

Над оббитыми плитками спящего фонтана поднимался запорошённый каскад из трёх гипсовых чаш. Чуть подальше вставала постройка, с виду ДК, и памятник: три серебристых фигуры, похожих на увеличенных оловянных солдатиков.

– Девятый… – пробормотал “боцман”. – Где-то тут… – Задрал вдруг в нежданной улыбке кончик гнилого уса, добавил: – Як невэзэ, так невэзэ, як повэзэ, так сразу в ка-пэ-зэ… Тринадцатый…

Ехали мы от силы минут семь, так что по меркам Загорска с меня слупили два тарифа.

Двор огородили три низкорослых панельки цвета тёмной яичной скорлупы. В отличие от московских или даже рыбнинских, они были четырёхэтажными, отчего выглядели какими-то архитектурно недолюбленными. Возле подъезда одного из домов пыхтела сизым выхлопом милицейская легковушка. Сердце у меня дрогнуло, я ломанулся напрямик через игровую площадку, ступая в подмёрзшие, хрусткие дыры чьих-то следов.

Возле качелей и горки в виде слоника на вытоптанном снегу суетились дети с холодными, как из сказки Андерсена, лицами. Мальчик в кроличьей шапке, стоя на ступеньке горки, торжественно стянул варежку и показал соседу палец с нарисованным кольцом:

– Я не могу, я женат!.. – сказал ломающимся бабьим голоском, и остальные засмеялись простуженно и сипло, а потом посмотрели на меня.

Взодную дверь кто-то подпёр кирпичом, так что код домофона не понадобился. Я зашёл в пахнущий крысами и бассейном отсыревший подъезд. Уже взбегая по ступеням, почувствовал неуверенность.

Капустин инструктировал меня в обтекаемой манере – наверное, перестраховывался, чтобы иметь возможность сказать после, что имел в виду совершенно другое. Было непонятно, как всё-таки вести себя с конкурентами.

Я спросил:

– А если в квартире другой агент?

– Э-э-э… – пощипал себя за подбородок Капустин. – Постараться оттеснить! И дать возможность нашему сотруднику сделать свою работу.

– Как оттеснять-то? – всё допытывался я. – Допустимые меры какие?

– Решительно, но без агрессии! – Капустин заговорщицки подмигивал, а Иваныч выразительно не смотрел в нашу сторону…

Нужная квартира оказалась на третьем этаже. Коричневая дерматиновая дверь с латунной цифрой “9” была чуть приоткрыта. Я топтался, не зная, звонить ли, входить без стука. Раньше выглянул молодой мент-старлей в тёмно-синем бушлате с крошками на сером овчинном воротнике. Голубоватую ушанку с кокардой он сжимал в багровом кулаке, а локтем удерживал планшет. Лицо у него было круглое, сытое и простое, точно у солдата какой-то поросячьей армии.

Я вместо приветствия выдохнул:

– “Элизиум”! – чтобы исключить недоразумение.

Старлей выразительно постучал ногтем по пустому запястью, где могли бы находиться часы, и сказал въедливым дембельским тоном:

– Опаздываем! Врачиха десять минут как ушла. Сколько я здесь, по-твоему, сторожить должен?

Он перешагнул через порог. Притворив дверь, зачем-то вытер щеголеватые, остроносые туфли о замызганный, как собачий бок, коврик.

– Ну и?.. – начал вопросительно.

Я встретил внимательно-насторожённный, потом удивлённый взгляд его дымчато-коричневых, как холодец, глаз. Он точно ждал какого-то пароля, тайного знака. От ушанки и отсыревшего воротника пованивало промокшей псиной.

– Ты чё? – вдруг с угрозой сказал он.

По ступеням застучали частые, как чечётка, шаги. Снизу донеслось:

– Всё в порядке!..

Мужик лет тридцати пяти дробной трусцой брал последний пролёт.

– Повернули сдуру на Мелиораторов и в яму угодили колесом! Пять минут буксовали! – пояснил, запыхавшись. Тёмные волосы с пробором растрепались, и прядь, как перебитое воронье крыло, сползла на костистый лоб. Из-под бровей (одну пополам рассекал шрам) глядели кругло-выпуклые желтоватые глаза. Одет он был в чёрное, взлетающие тощие коленки остро топорщились под узкими штанинами.

Мужчина, зажав под мышкой папку, расстегнул куртку, под которой оказались пиджак, галстук и белая рубашка. Вместе с приветствием он протянул старлею несколько тысячных купюр, прижимая их к ладони большим пальцем. В плавных движениях его было что-то благородное, почти дирижёрское.

У мента по лицу пошли пятна, похожие на дактилоскопические отпечатки, а глаза сделались тревожными.

– Ты чё творишь? – полушёпотом всхрапнул он, отпихивая дающую руку.

– Здесь все свои, – успокаивающе сказал мужчина, после чего кивнул мне. – Я Александр, – улыбнулся, обнажив удивительно здоровые тускло-белые зубы.

На кармашке его пиджака висел бейдж: